У Арии длинный, упитанный, пушистый хвост, тощая задница и длинные, жилистые ноги.
У Аполло нежный, почти поросячий хвостик, тонкие лодыжки и так изящно вылепленный зад, что мне все время почему-то кажется, что в мужской тюрьме он был бы очень популярен. Зад это украшен, как яблонька, двумя тяжелыми плодами, чья спелая роскошь заставляет Аполло передвигаться вразвалочку, бережно расставляя задние лапы пошире.
Почти в любой день Аполло можно застать лежащим на прохладном паркете гостиной в позе египетского сфинкса. Передние лапы строго параллельно друг другу вытянуты перед собой, голова на гордой шее чуть приподнята — страж, не знающий ни отдыха, ни страха. Я бжу. Бдю. Бедю. Вобщем, я не сплю и охраняю.
Но если внимательно приглядеться, то через минуту Вы заметите, как страж начинает клевать носом, тяжёлые веки сами собой начинают поочерёдно сползать то на один глаз, то на другой, и уже скоро бдящий сфинкс с глубоким вздохом подвыпившего интеллигента переваливается на спину, невинно задирает лапки кверху и, мирно дыша объёмным, как у кита, пузом, начинает сладко и совсем нестрашно причмокивать во сне.
Кто нас охраняет, так это Ария. Она бродит по дому, патрулируя окна и двери, и такое впечатление, что куда бы она ни ступила — под ней тропа войны.
А тропе этой есть где быть. Дом наш из трех этажей, с большими окнами, то есть сам по себе прекрасный наблюдательный пункт и с собачьей точки зрения, я думаю — настоящий бастион. На третьем этаже есть стратегическая точка — прекрасное окно почти во всю стену, замечательный обзорный пункт, откуда виден и наш небольшой двор,и улица, по которой ходят (наглость, да?) люди, иногда собаки, а иногда и проезжают машины. Всё это движение Ария воспринимает как личный афронт. Она устраивается перед этим окном, как хищник, готовый взять след — голова опущена, взгляд исподлобья. Она ждёт противника. Ждёт возможности атаковать. Иди сюда, сволочь, я жду тебя, гнусь поганая, сейчас мы повеселимся.
Я не знаю, как она знает. Но улица ещё будет казаться пустой, как вдруг она подорвётся, и, всхлипывая от возмущения, полная праведного гнева, с громким лаем, закладывая виражи на поворотах, пулей будет нестись во двор.
И действительно. Из-за поворота показывается машина. Или сосед, мирно выгуливающий своего песика.
Ария, упиваясь возможностью выразить себя, начинает поливать чужака таким яростным собачьим матом, что прохожие прибавляют шаг, а некоторые собачки от испуга прямо тут же, на месте, нервно справляют нужду, чем, конечно, вызывают новый приступ её возмущения и, соответственно, новую волну громкого лая.
Она упирается лапами об забор, как политический деятель об трибуну, и победоносно оглядывается на окна нашего дома. В каком-то из этих окон обязательно будет маячить моя оглушенная лаем голова.
— Ну? Ты видела? Как я его? Не боись, мать. Я тебя защищу.
Пока все это происходит, Аполло, как солдат, заснувший на посту, испуганно открывает глаза, моментально отряхивается и тут же приходит в боевую готовность. С самым решительным рыком, каким бы только вот «Отрррррряд!!!! За мнооооой!», он храбро и самоотверженно бросается…на третий этаж. Высоко, за стеклом, ему оттуда чудно гавкается и очень даже мужественно защищается Арию.
Я, как существо наивное, смотрю на все это и переживаю.
— Аполло! — зову я.
Солдат Аполло, тоже существо наивное, с грохотом мчится по лестнице с третьего этажа вниз, ко мне…. наверное, думает, что я ему буду помогать гавкать.
— Давай! — открываю я входную дверь, хочу ему помочь, ведь он так стремится защитить Арию.
Вы когда-нибудь видели, как у собаки отваливается нижняя челюсть?
Такими глазами, наверное, Цезарь смотрел на Брута.
Он растерянно открывает пасть, как будто хочет что-то сказать, и тут же смыкает челюсти — мол, слов нет. СЛОВ НЕТ.
Его взгляд выражает такое полное разочарование в моей сообразительности, что я начинаю задумываться, а не так ли уж была неправа моя учительница физики.
— Ты ШО?? — как будто говорят его карие глаза. — ШО я там не видел?
Минуту мы молча смотрим друг на друга.
Мне становится очень неловко. Я даже не могу представить, насколько неловко Аполло.
Он напряженно сглатывает и бросает мне полный укора взгляд:
— Там страшно. Там чужие страшные люди. Страшная Ария. Это не то, кем я являюсь, мама, понимаешь? Да, я мальчик. Но это ещё не значит, что я люблю драться. Или что мне нравится не бояться. Я не такой, понимаешь? Я очень очень хороший мальчик. Но другой, не такой, как ты думаешь… Мальчики бывают разные. Это стереотипы одинаковые. А мы, мальчики — мы все разные. Мне кажется…А! Ты меня совсем не знаешь!..
У меня полные слез глаза. Он опускает морду и отчаянно, словно оглушенный собственной откровенностью, утыкается носом в мои колени.
Я глажу его голову, ушки, и вот он уже встаёт, вздыхает, и, смущенно повиливая хвостиком, опять взбирается на лестницу — пора на третий этаж, туда, к окну, где спокойно и хорошо видно, и можно гавкать на прохожих из-за высокого стекла.
Я подталкиваю его круглую попу вверх по ступенькам.
Иди, мой мальчик. Мой такой хороший мальчик.
Будь самим собой.
Собачий Вальс 